29 Чэрвеня 2001
Дьяволиада

 B деле об убийстве отца Михаила по-прежнему немало «темных пятен»
Кровавое убийство брестского священника осенью 1998 года потрясло Беларусь. Пышные похороны отца Михаила у стен храма, море слез и соболезнований, требования найти и покарать изуверов… Молчание. Спустя год — вновь шумиха в прессе: убийца найден! Убийца — дьякон Колесников! Убийца сознался! Убийцу осудили на 20 лет! Поток непроверенной информации (за что впоследствии «получил по шапке» начальник уголовного розыска), эмоции… Но объективные факты по-прежнему хранятся за семью печатями. Дело находится под зорким оком белорусского экзархата, по настоянию которого, по некоторым данным, судебные заседания объявляются закрытыми. Пару лет назад сам Митрополит Филарет уверил журналистов, что со временем людям расскажут всю правду. Но вот новый судебный процесс. И вновь негласное табу.
О чем же умолчало обвинение? Корреспондент «БДГ» отправился на Брестчину выяснить неизвестные обстоятельства этого громкого преступления.

«Не убий!»

(Шестая заповедь)

Настоятель Свято-Никольской церкви отец Михаил (в миру — Михаил Сацюк) являлся первым заместителем архиепископа Брестского и Кобринского Константина. По сути он был главным священником Брестчины, поскольку ныне покойный владыка уже в то время был стар и немощен для полноценного руководства епархией. Отец Михаил считался весьма небедным человеком. Поговаривают, он обладал могучим даром склонять деловые круги и мирскую власть жертвовать в пользу церкви. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть на убранство великолепного Свято-Никольского собора — толику того, что успел сделать для прихожан и себя отец Михаил. По признанию одного из священников, многие коллеги по «цеху» втайне завидовали Сацюку. Паства же души не чаяла в предприимчивом и добродетельном батюшке.

...В тот роковой вечер отец Михаил возвращался домой не со службы, как писалось ранее. В церкви проходило собрание. На нем присутствовали служители культа, редактор газеты «Духовный Вестник». Вероятно, хозяин пригубил с гостями за здравие, потому как в последние часы земного бытия пребывал в легком подпитии. Заместитель архиепископа Иоанн Грудницкий довел его до машины. Настоятель сказал, что ему надо спешить — ждет матушка. Жил он в близлежащей деревне Вычулки.

Полагая, что муж решил навестить хворавшего брата, матушка уснула. Тревогу забили только наутро, 13-го октября. «…Я поняла, что что-то случилось. Если бы он куда-то уехал, он бы утречком, в 6 часов, всегда бы позвонил. Я позвонила дочери. Сын был в Минске тогда… Думала, что, может, из-за машины. Может, его вытолкали, может, где привязали к дереву. Но я не знала, что эти бандиты делают. И уже сын приехал, я говорю, детка, может, где-то папе нужна наша помощь, может его в лес где затащили. Он говорит, я сейчас в этот лес пойду. Я как почувствовала — идите через дорогу, говорю. Сын с зятем поехали и нашли. В машине лежал, на заднем сиденье, весь в крови…»

Одной из ранних версий (до сих пор, кстати, «тлеющей» среди духовенства) стало предположение о ритуальном характере преступления. Тело священнослужителя было исколото — всего 14 ран. Деньги — 100 долларов — и другие ценности остались нетронутыми. Исчезла связка ключей от храма. Отсутствовало 5 пуговиц на одежде и циферблат от часов (обратите на это внимание)...

Как и ждали, дверца сейфа Свято-Никольского храма была распахнута (и на это обратите внимание), ключи — в замке. Банкноты в первом отделении сейфа отсутствовали. Однако замок внутреннего отделения, где хранились основные средства (несколько тысяч долларов США, 1,5 тысячи немецких марок, кроны, гривны, злотые, белорусские рубли), злоумышленник не открыл. В похищенной связке ключа от него не было — он всегда хранился в столе. Примечательно — запор легко вскрывался даже отверткой (тоже важная деталь)…



«Ненавидящий брата своего есть человекоубийца»

(Иоанн 3,15)

Помимо областной прокуратуры к расследованию подключился КГБ. В ходе предварительного следствия возбудили новое уголовное дело — о контрабанде. Однако последнее пришлось прекратить в связи со смертью главного подозреваемого. Отрабатывалось 8 версий. Через год осталась единственная: покойный находился в откровенно неприязненных отношениях с одним человеком — дьяконом Геннадием Колесниковым.

В православных церквях есть обычай. Любой священнослужитель, приехавший в незнакомую местность, может раз отслужить там службу. Этим правом воспользовался Колесников, когда в 1996 году оказался в Бресте. Молодой чтец пришелся по душе Михаилу, и он предложил ему место у себя в Свято-Никольском храме. Семья Колесниковых продала квартиру в Гомеле и переселилась в Брест. Вскоре идиллия кончилась. Считавшегося лучшим дьякона первый заместитель архиепископа отлучает от «хлебного места» и переводит в Кобрин. Мотивировка — пьянство и прогулы. Сам дьякон расценивает опалу иначе: якобы сие есть месть за отвергнутые сексуальные притязания батюшки. (Это утверждение станет краеугольным камнем, на котором будет базироваться все обвинение). Известен еще один нюанс конфронтации. Дважды отец Михаил собирал братию и объявлял: «Такой прискорбный случай — у меня из сейфа пропали деньги. (Первый раз — 15 тысяч долларов, второй — 5. — В.Л.) Я никого не подозреваю, но пока у нас не работал Геннадий, такого не было…» За достоверность цитаты не ручаюсь, но из уст священников это звучало примерно так. Естественно, в милицию никто не обращался. Вообще тогда на официальном церковном счете хранилось 45 миллионов «старых» рублей. Можно себе представить, насколько оплеванным чувствовал себя в такие моменты Колесников.

Его задержали дома — через несколько часов после обнаружения трупа. Дьякон был нетрезв. Отвечая на вопрос, как он относился к покойному, подозреваемый не лукавил: «Я его ненавидел… Мне его не жалко… Он был плохим человеком…» (обратите внимание). На следующий день его отпустили. Свою роль сыграло относительное алиби Колесникова. В вечер убийства он находился в компании трех свидетелей: жены и друзей — семейной пары из Гомеля. Единственной «брешью обороны» стал получасовой (время берется по максимуму) поход за водкой в магазин.



«Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься»

(Матф. 12, 36-37)

Колесникова арестовывают спустя 14 месяцев в Гомеле. Вначале дьякону вменили обычное убийство, санкция — до 15 лет или «вышка». Затем статью меняют на «убийство, совершенное в состоянии аффекта» — сидеть года 2–3. Колесников подписывает признание и рассказывает на следственном эксперименте кое-какие подробности трагедии. После перевода из ИВС, где он пребывал 28 суток, в СИЗО дьякон заявляет о своей невиновности. Незамедлительно корректируется обвинение на «убийство с особой жестокостью». Суд первой инстанции назначает наказание 20 лет лишения свободы. Вот как объяснил такие метаморфозы начальник следственного отдела по важнейшим делам прокуратуры Брестской области Виктор Волоско, который, еще будучи рядовым следователем, вел поиски:

— Есть неопровержимые доказательства, что Колесникова подучил адвокат.

— Но адвокат уверяет, что есть неопровержимые документы, что Колесников отказался от признания до его участия в деле.

— Адвокату платят. И платят большие деньги.

— По какой причине «тасовались» статьи уголовного кодекса?

— Это тактика следствия.

— А почему вообще вы решили спустя год вернуться к Колесникову?

— Без комментариев.

— Но это будет озвучено в суде?

— Нет. Это оперативная информация.

— Установлено ли доподлинно, где убили отца Михаила?

— Возле машины.

— Почему тогда там не нашли пуговиц и циферблата от часов?

— Не знаю. Я подключился к делу несколько позже.

— Мог ли преступник забрать часы потому, что на них зафиксировалось точное время убийства?

— Это предположение не основано на доказательствах. Фантазировать можно по-разному.

— Согласен. Но не кажется ли вам, что на такое, едва ли не идеальное, убийство способны разве что персонажи из телесериала про Коломбо? Какие нервы надо иметь, чтобы в течение 30 минут после употребления бутылки водки успеть съездить за город совершить убийство, потом— обокрасть церковь, вернуться обратно со спиртным и закуской и как ни в чем не бывало продолжать застолье?

— Мы провели следственный эксперимент. Еще остается запас — 12 минут. Поймите, он все спланировал заранее. Он заранее договорился о встрече у дома с отцом Михаилом. Сам сел за руль. Тем более Колесников рассказал на следственном эксперименте такое, о чем знал только убийца.

— Но ведь с сейфом вы «прокололись», хотя он также это подтвердил. Даже суд оправдал его по этому эпизоду.

— Я считаю, что все было доказано.

— А зачем он терял драгоценные минуты, затаскивая окровавленную жертву обратно в автомобиль?

— Хотел подольше скрыть преступление…

— С «попуткой» на Брест подфартило?

— Видимо, так.

— Виктор Петрович, сомнения не мучают?

— Я уверен в виновности Колесникова на 101 процент. Если бы вы посмотрели кассету со следственным экспериментом, тоже не сомневались бы.



Определение «идеальное убийство» обронено неслучайно. Если бы сыщики не заполучили «повинную» от Колесникова, прокурор не убедил бы в его причастности к преступлению даже самых зачуханных первоклашек, не говоря уже о Высоком суде. «После того, как коллегия Верховного суда отменила приговор Брестского областного суда и направила дело на доследование, к новому судебному заседанию обвинение не представило ни одного объективного факта, подтверждающего виновность моего подзащитного, — сказал адвокат Александр Мигуцкий. — Повторные экспертизы спермы, крови и отпечатков пальцев категорически исключили принадлежность их Колесникову».



«Блаженны алчущие и жаждущие правды, яко те насытятся»

(И.Христос)

Ни в коем разе не становясь ни на чью сторону, хотелось бы обратить внимание на не вписывающиеся в общую картину обвинения штрихи.

Если убийство произошло в лесу, около машины, почему мощная бригада сыщиков так и не нашла ни одной из пяти пуговиц, оторванных, по версии следствия, во время волочения в салон жертвы? Пусть циферблат преступник еще мог заметить и избавиться от него, как это произошло с орудием убийства, но терять секунды, разыскивая в потемках и далеко не на полированном мраморе детали одежды — нонсенс.

Объяснение Виктора Волоско по поводу затаскивания тела в автомобиль выдерживает критику также с большой натяжкой. Принимая на веру, что убийца пытался подольше скрыть преступление, способ для этого он выбрал весьма неэффективный и опасный. Риск вымазаться о кровоточащее тяжелое инертное тело практически неизбежен. Но коль уж он на него решился, то почему через каких-то несколько минут, потроша сейф, Колесников абсолютно нелогично оставил его демонстративно открытым? Напрашивается вывод, что Михаила завезли в лес уже мертвым.

Несуразная история с кражей денег также остается загадкой. Что помешало Геннадию покуситься на вторую знакомую ему дверцу — непонятно. И последнее, что смущает, — неадекватное поведение Колесникова во время первого задержания. Он заявил, что ему не жалко Сацюка, что он его ненавидел. Неужели человек, хладнокровно спланировавший и осуществивший без сучка и задоринки преступление, не понимал, что провоцирует пристальное внимание правоохранительных органов к своей персоне?

Пожалуй, на этом можно было поставить многоточие и ждать вердикта брестской Фемиды. Однако не могу утаить содержание одной любопытной беседы с брестским священником — человеком уважаемым и здравомыслящим, который не верит, что Колесников виновен. Вот слова священника: «Представь, что государство собрало председателей колхозов и сказало, что не может поддерживать их. Предложило забрать землю. На что председатели ответили, что им не надо зарплаты, только пусть останутся колхозы. И внешне ничего не менялось. Однако появился фермер, который выращивал свою капусту, огурцы… Тогда председатели пришли к нему и сказали, что он работает на их территории, поэтому должен отдать часть урожая. Фермер ответил, что не даст — у него есть ружье. А спустя некоторое время жалуется: «А ведь придется отдать все, что скажут. У меня ведь дети». Так вот, Геннадий очень любил своих детей…»